A A B
Б Ч Ц
ПРОДЛИТЬ
КНИГУ ОНЛАЙН
АФИША
ЗАДАТЬ
ВОПРОС
ПРАЗДНИК
В БИБЛИОТЕКЕ

Коржиков В.Т.: Жил человек у океана

<<< Читайте в нашей библиотеке


Коржиков В.Т. Жил человек у океана Коржиков, Виталий Титович. Жил человек у океана : рассказы / Виталий Коржиков ; худож. Н. Устинов. – Москва : Детская литература, 1981. – 182, [1] с. : ил.

 

Полосатые внуки
(из цикла рассказов «Я еду к океану»)

Целый день в осенней тайге стоял треск и рёв. На большой поляне дрались медведь и тигрица. Большие звери медленно поворачивали на шум морды, прислушивались и уходили в сторону; маленькие с опаской далеко обегали грозное место. К вечеру наступила тишина. А утром егерь из лесничества наткнулся в чаще на разодранную тигрицу. Вокруг неё ветер носил клочья медвежьей шерсти. Видно, победителем ушёл косолапый.
«А ведь у неё есть тигрята», — подумал егерь, потому что у тигрицы были большие набухшие сосцы, и стал искать логово. Только на третьи сутки в буреломе он услышал слабый кошачий писк. В яме, под корнями старого дуба, лежали два крохотных ослабевших тигрёнка.
Егерь быстро спрятал их в мешок и повёз в город, на зообазу.
— Принимайте! — сказал он директору.
Директор развёл руками: такой добычи — сразу двух тигрят — ещё никто к нему не приносил. Сбежались работники, но кто-то из них тут же с пренебрежением махнул рукой:
— Да ведь они не жильцы!
Тигрята и вправду были такие худые, что под полосатой кожицей торчали одни косточки.
— Нет, не будут жить! — подхватили и другие. — Они и не шевелятся.
Но в контору вошла Марья Петровна с блюдечком молока. Она взяла одного тигрёнка на руки и смочила ему молоком рот. Тигрёнок подёргал носом, шевельнулся и высунул красный язычок.
— Ничего, выходим! — сказала Марья Петровна и унесла тигрят в дом, к печке, поближе к теплу, а сама взяла сумку и отправилась на детскую кухню. За продуктами повкуснее, для самых маленьких.
Знакомая нянечка посмотрела на неё и спрашивает:
— У вас, Марья Петровна, что, внуки появились?
— Появились, - сказала Марья Петровна, — два сразу, и оба полосатые.
А хлопот с ними оказалось побольше, чем с внуками. Несколько дней поила их Марья Петровна из ложечки. Возьмёт на руки и цедит в пасть по капельке. Тигрята повеселели, поднялись на лапы и даже хвостами завиляли. Только по ночам ворочались и плакали. Марья Петровна положила их к себе под бок на кровать. Уснули полосатые, замурлыкали. Попробовала их Марья Петровна кормить из бутылки, через соску. Молоко тигрята выпили, а бутылки не отдают. В кровать, к старушке под бок тянут. Так и уснули с бутылками.
А хлопот всё больше и больше. То братьям манную кашу подавай, то фарш, а то и котлеты.
Выросли тигрята, стали лапы разминать, когти пробовать.
И вдруг — беда! Ночью Марья Петровна проснулась и слышит: один из тигрят задыхается, кряхтит.
Оделась она — набросила платок, одну варежку надела, вторую не нашла, — завернула тигрёнка в фуфайку и побежала к доктору.
Торопится, приговаривает:
— Потерпи, внучек, потерпи, миленький!
А доктор потрогал тигру нос, раскрыл пасть, запустил туда палец и говорит:
— Одну минуту!
Зашёл он за ширму, а через минуту вернулся с тигрёнком и с варежкой и смеётся:
— Просто он у вас проголодался, эту вещицу заглотал!
Выросли тигры. Лапы крепкие, зубы цепкие. Подойдут к Марье Петровне приласкаться, обнимут лапами — от фуфайки одни клочья летят. Такие уж у тигров ласки.
О питомцах Марьи Петровны узнали во всём городе, а однажды даже напечатали снимок в газете: стоит она у дома, а по бокам два тигра.
Все говорят: «Вот это звери!»
А Марья Петровна отвечает: «Какие же это звери? Это внуки мои полосатые…»
— Вот какие выросли! — сказала мне Марья Петровна и загрустила. — А скоро их на аэродром и в зоопарк, самолётом.
— Мне тоже пора на аэродром! — Я попрощался с Марьей Петровной и пошёл к машине...


Два коня
(из цикла «Рассказы о таёжном докторе»)

Уже три дня дивизия штурмовала старый немецкий город. По укреплениям фашистов била наша артиллерия. И два полковых конька — Гнедок и Серый — то и дело тянули на батарею зелёную повозку со снарядами.
Мимо них по лесной дороге мчались танки, то слева, то справа грохали взрывы. Но кони смело тянули повозку вперёд. За два фронтовых года они привыкли и к лязганью гусениц, и к рёву самолётов. И только когда снаряд взрывал землю совсем рядом, они, вздрогнув, на миг прижимались друг к другу.
Гнедок был моложе и мог ещё сорваться, но Серый, старый военный конь, сдерживал товарища и быстро выравнивал шаг.
Если повозка сползала в снарядную воронку со стороны Гнедка, сильней налегал на упряжку Серый. Если она заваливалась у Серого, изо всех сил помогал Гнедок.
Они и теперь неслись что было сил. Возница что-то кричал и размахивал кнутом. Но друзья знали, что, как только они привезут снаряды, добрый парнишка отведёт их в сторонку, достанет из кармана кусок жмыха и будет кормить прямо с ладони.
Упряжка вылетела на поляну к опушке. Уже в дыму были видны бегущие навстречу артиллеристы, и кони повернули к орудиям.
Но с немецкой стороны ухнуло, рядом ударил снаряд, потом второй.
Дрогнула земля, и возница, выпустив вожжи, опрокинулся на ящики.
Гнедка что-то клюнуло в голову, в глазах вспыхнула молния — и всё погасло. Он заржал и взвился на дыбы. Но Серый удержался на месте. Повозка крутнулась и замерла.
Под копытом Гнедка звякнула снарядная гильза, но он её почему-то не увидел.
Гнедок удивлённо повернул голову туда, где слышались команды и перекликались знакомые голоса.
Но ни артиллеристов, ни их дымных пушек он не нашёл. Кругом была темнота. Это казалось совсем непривычным и странным.
Где-то впереди ударили пулемёты, понеслось «ура».
Гнедок знал, что сейчас-то уж точно должны подняться и побежать по полю люди, обязательно должны!
Он оглянулся и вдруг тревожно заржал: ни поля, ни людей перед ним не было, а наступила какая-то странная ночь.
Голоса и звуки вокруг были светлые, дневные, а тьма — ночная.
Молодой конь повернулся к Серому, но не увидел и Серого, а только почувствовал, как тот прикасается к нему и тихо водит у самого уха мягкими добрыми губами.
Потом пушки смолкли. Артиллеристы положили ездового на шинель под берёзу. А пожилой солдат, с обмотанной бинтами рукой, повёл Гнедка и Серого в тыл.
Гнедок ничего не видел. Он сделал осторожный шаг, потом другой и тихо пошёл, угадывая копытами твёрдую дорогу, как угадывают её все кони тёмной ночью или в сильную пургу.
Полковой ветеринар выковырнул пинцетом из головы Гнедка чёрный кусочек металла и сказал: — Осколок-то ерунда, а конь попорчен. Ослепнет!
Он обмыл Гнедку рану лекарством, заклеил её пластырем и потрепал мягкие ноздри коня:
— Отвоевался, брат! Такая вот военная жизнь... Демобилизуем!
И тут же похлопал по спине Серого:
— И тебя тоже отправим в тыл. Вместе. Седеешь уже. Да и худо тебе, старику, будет без товарища. Сам знаю. А дружка спишем. Слепому коню на службе конец.
И он горько взмахнул руками, словно всему на самом деле пришёл конец.
Коней отвели в небольшой городок, к зданию исхлёстанной осколками станции, посадили с другими конями в товарный вагон и отправили на восток.
Поезд медленно отсчитывал шпалы. Гнедок и Серый опять стояли рядом. Теперь ноги их вздрагивали не от привычного артиллерийского уханья, а в лад ровному стуку колёс. Серый косил глазом в маленькое окошечко на быстро летящие облака, а Гнедок вдыхал знакомые запахи. Сначала в воздухе пахло порохом и гарью. И Гнедку вспомнились разбитые дома и горелые печные трубы. Потом под покачивание вагона он начинал дремать, и ему снилось, как они с Серым тянут повозку. Он видел ездового со жмыхом в руке, шумных солдат возле пушек. Но вдруг на стыке вагон подпрыгивал, Гнедка неожиданно подбрасывало, как взрывом, перед ним опять вспыхивала жгучая молния, и он открывал глаза. Кругом было темно.
Гнедок вспоминал, что в этой темноте от всех остался у него один только Серый, и грустно клал голову на спину старого товарища.
Но скоро дым исчез, и в вагон понеслись другие запахи — сладкие, свежие. Они влетали с ветром в оконце от шелестящих зелёных берёз, от весенних цветов. И Гнедку вдруг показалось, что вместе с этими запахами появляется свет.
Словно сквозь туман он различил окошечко в стенке вагона, сбоку голову какого-то коня, а совсем рядом знакомое ухо Серого. Гнедок коснулся его губами и тихо, радостно заржал.
А потом Гнедок увидел солдата, который ехал с конями. На стоянке солдат широко распахнул дверь и ввалил в кормушку охапку пахучей молодой травы, полной солнечного тепла. Серый поднял повыше голову, солдат понимающе подмигнул, протолкнул охапку подальше, Гнедку. А за спиной солдата ослепительно и тепло засветился большой весёлый круг. Солнце!
Теперь Гнедок оживился. Он то тёрся головой о голову Серого, то вдруг поворачивался к окошку и с интересом прислушивался к шуму поезда. А поезд шёл по большим мостам, через реки, поднимался в горы, запыхавшись и тяжело дыша, как усталый конь. И когда он трубил: гу-гу! — с гор со всех сторон, словно множество коней, ему отвечало эхо: «Гу-гу, гу-гу, гу-гу!» И Гнедку тоже хотелось откликнуться ржанием и горам, и лесу, и солнцу. И тогда казалось, что старый военный ветеринар ошибся и всё опять будет солнечно и хорошо.
Скоро запахло ёлками. Поезд остановился. И коней начали выводить из вагонов. Гнедок и Серый сошли бок о бок по мосткам и вместе с другими конями направились к совхозу, который стоял под сопочкой, рядом с лесом.
Лошадей остановили на лугу возле конюшни, и конюх, читая бумагу, переданную солдатом, стал осматривать их и отбирать для разных работ. Одних — возить воду, других — в лес за дровами, третьих почему-то просто оставлял на лугу. На пороге сидел ветеринар, грузный добрый человек, и тоже следил за тем, как отбирают коней.
Вдруг конюх остановился. Перед ним бок о бок ходили два коня. Один гнедой, другой — серый. Шли они удивительно ровно, голова к голове, не отставая ни на полшага и прижимаясь друг к другу. Конюх обошёл их со стороны и довольно усмехнулся:
— А хороши коньки, Исаак Иваныч!
— Хорошо, ладно идут, — откликнулся ветеринар.
Конюх прошёлся перед Гнедком и Серым ещё раз, подмигнул им — кони нравились ему всё больше — и крикнул:
— Миша, дай-ка сбрую!
Из конюшни выбежал курчавый, в светлых колечках, мальчишка с вожжами и хомутом.
Он подошёл к коням, по-хозяйски прикрикнул и хотел было поставить их по-своему у телеги, но кони сами поменялись местами: Гнедок привычно стал слева, Серый — справа.
— Ишь ты! — удивился Миша.
— Военные, — взмахнул бумагой конюх, — парные. Вон и шрамы у них, видно, от одного снаряда.
Миша прыгнул в телегу, щёлкнул вожжами и повернул коней на дорогу.
Она шла через лес, в горы, бежала под облаками за перевал и кончалась далеко-далеко у синего океана, возле которого Миша и сам ещё не бывал.
— Хорошо пошли! — кивнул вслед конюх.
Ветеринар согласился, но посмотрел вслед повозке с каким-то внимательным прищуром.
Гнедок и Серый бодро бежали к лесу. По бокам от дороги раскрывались полные росы таёжные пионы, а из чащи то и дело выглядывали рыжие жарки. Гнедок совсем оживился. Его радовали и весёлые поляны в солнечных пятнах, и яркие голубые лужицы от недавнего дождя...
Но чем дальше они въезжали вглубь, тем больше попадалось сухих деревьев. Лес переменился, и скоро пошёл один мёртвый, голый сушняк. Лёгкий ветер здесь гудел зловеще. Всё вокруг тревожно стучало, шелестело, поскрипывало. То тут, то там, словно далёкий выстрел, с хрустом ломалась ветка. И деревья покачивались, как раненые, готовые вот-вот упасть...
Хрустело под телегой. И от каждого хруста и стука Гнедок начал испуганно вздрагивать.
Но вот Миша высмотрел место, остановил коней и стал накладывать хворост. Он живо набросал полную телегу. Потом оглянулся, увидел длинную сухую лесину — пригодится! — и потянул её. Неожиданно стоявшая рядом сосенка подломилась, сухо треснула, совсем как снаряд, и рухнула на телегу.
Гнедка подбросило. Он вдруг дёрнулся, встал на дыбы и захрапел. В глазах у него вспыхнуло. — Ну, глупый! — кинулся к нему Миша. — Чего испугался? Было б чего!
Он поймал Гнедка за узду, погладил и потянул за собой. Конь было заупрямился, но тут же притих, поближе придвинулся к Серому и понуро пошёл рядом с ним, по-ночному угадывая дорогу.
Когда солнце закатилось за верхушку леса, Миша распряг коней и пустил с другими на луг пастись.
Гнедок часто наклонялся, поворачивал голову к земле боком, но травы не находил — перед глазами у него опять было темно.
Тогда Серый быстро отыскивал уголок позеленей и тихим ржанием подзывал друга к себе. Потом кони пошли к реке на водопой, и Серый, прислоняясь боком к Гнедку, отвёл его от обрыва, плеснул копытом возле самой чистой заводи. И они долго пили вкусную речную воду. Вот это кони! — любовался Миша.
Потом он встал, разделил друзьям припасённую с обеда горбушку и повёл их в конюшню, к загону.
Тут у загона случилась история, которой Миша не ожидал.
От луга по дороге неторопливо тянулись и другие кони. У калитки они смешались, протиснулись между друзьями и отодвинули Гнедка. Серый прошёл в загон. Гнедок толкнулся за ним, но налетел на длинную толстую жердь. Он подвинулся левей, но и слева была ограда. Гнедок заволновался. Он рвался туда, где был Серый, а в грудь ему упиралась всё та же невидимая бесконечная жердь. Он в отчаянии метнулся в сторону, с шумом налетел на пустую разбитую телегу и остановился. Будто одеревенел.
— Что это с ним? — подбежал с вожжами конюх. — Спятил, что ли?
За конюхом подошёл Исаак Иванович. Он остановился около Гнедка, посмотрел в глаза коню и сказал:
— Ослеп! Всё-таки ослеп!
— Как — ослеп? — остановился Миша. — Да он меня весь день слушал! Глядите!
Он сдёрнул рубаху и взмахнул ею над головой Гнедка. Но конь не пошевелился. Он только покосил куда-то глазами и отчаянно вытянул вверх шею, будто хотел вырваться из мешавшей ему темноты.
— Вот тебе и всё! — опустил вожжи конюх.
— Что всё? — повернулся Миша.
— Всё! Придётся вести на бойню. А конь-то хороший...
— Зачем на бойню? — спросил Миша. — Забивать?
— Так что ж делать? — отходя от Гнедка, сказал конюх. — Держать слепого коня я не могу. А жаль. Конь-то хороший...

Утром, только поднялось солнце, Миша помчался к загону. Навстречу ему конюх уже выводил Гнедка.
Он миновал изгородь, вышел к перекрёстку и уже собирался вступить на дорогу, как Гнедок оглянулся, повернулся к загону и остановился. Он высоко поднял голову, и вдруг в утренней тишине раздалось его печальное одинокое ржание, как будто конь знал, что это его последний путь и время прощаться с другом.
Лошади заволновались. Серый пробился к изгороди.
У Миши перехватило дыхание. Он отвернулся к плетню и нагнулся за сбруей. Но тут что-то случилось...
Внезапно распахнулась калитка, раздалось быстрое порывистое ржание, и по дороге в галопе звучно застучали быстрые копыта. К Гнедку, вскидывая гривой, что есть силы летел Серый. Вот он почти догнал дружка, вот сделал последний скачок. Конюх отпрянул, а старый конь, тяжело дыша, потянулся навстречу Гнедку. Он коснулся головой головы Гнедка, и вдруг оба коня, прижавшись друг к другу, высоко подняли головы и решительно пошли вверх по дороге. Медленно и твёрдо, как солдаты.
Миша кинулся к конюху, следом за ним торопился Исаак Иванович.
— Не трогай их! — крикнул Миша.— Не дам!
Но конюх и сам уже остановился, не зная, что делать.
Он много повидал на своём веку лошадей — и работяг, и лодырей, и одиночек, и дружных в работе,— но таких ему видеть не приходилось.
— Так что же делать? — спросил он, разводя руками.
— А если попробовать в упряжи? — сказал ветеринар.
— Конечно, в упряжи! — крикнул Миша и, не дожидаясь ответа, перехватил коней и повёл их к телеге.
Он хотел их поставить по-своему, но кони опять привычно стали у дышла так, как стояли в своей фронтовой повозке: Гнедок слева, а Серый справа.
— А ведь пойдут! Пойдут! — радостно воскликнул конюх.— Пойдут!
И Исаак Иванович согласно кивнул головой.
Через полчаса Миша вёл уже коней в лес, подкармливал из ладони кусками припасённой чёрной краюхи, а впереди, вся в цветах, лежала дорога, которая кончалась далеко-далеко, у самого океана.
Собирались над лесом облака. Погромыхивал гром. Где-то неподалёку стучал гусеницами трактор. Серый вёл друга, обходя рытвины и камни. Гнедок пристраивался к нему и покачивал головой. И казалось ему, что идут они по старой фронтовой дороге, где лязгают танки, гремят вдалеке орудия. А рядом с ними идёт их живой возница и кормит краюхой с мозолистой доброй ладони.


Паучок
(из цикла рассказов «Облачко»)

Как-то в конце лета взяли мы в таёжном порту на теплоход лес для Японии, спустились вечером по реке вдоль желтеющих шумных берегов и побежали по морю.
А утром стали мыть судно. Грязь долой, щепу долой! Кто внизу палубу из шлангов скатывает — брызги радугой во все стороны, кто возле шлюпок. А мне с дружком досталось мыть мостик и пол возле рулевой рубки.
Щёткой драили, шваброй мыли.
Вымыли, вычистили — всё бело! Солнце светит, словно и ему приятно на такую чистоту смотреть. И море, и небо чистое. Только где-то далеко-далеко у горизонта тучки похаживают.
Капитан вышел из рубки, сощурился, прошёл из угла в угол, окинул взглядом палубу, стены, ничего не сказал, лишь кивнул. Значит, хорошо. А потом вдруг поднял голову и весь потянулся вверх.
— А это что? — спрашивает.
Я тоже посмотрел вверх и оторопел. В углу, под навесом, золотится паутинка, а на ней лесной паучок качается. И откуда только взялся! И мылом ведь мыли, и щёткой драили.
Капитан махнул пальцем:
— Убрать паука!
Сбегал я за тряпкой, возвратился, а паучка-то нету. Ни паучка, ни паутинки. Может, ветром сдуло, а может быть, каплями сбило. Солнце вон припряталось, мы к тучам подобрались, дождь накрапывает.
Тут выглянул капитан, посмотрел вверх — нет паутины, и кивнул: «Порядок».
А следующим утром поднялся я к рубке. Опять паутинка горит, тоненькая-тоненькая. Опять паучок на ней качается. Ни волн, ни ветра не боится.
А рядом опять стоит капитан и его разглядывает. Я снова бросился за тряпкой. Капитан махнул рукой, говорит: — Отставить. Сейчас, кажется, дождь пойдёт.
И в самом деле стало вдруг прохладно, мрачно. Паучок стал сматывать паутину и только в щёлочку под крышу спрятался, из туч полетело по всему морю: пах! пах!
— Не трогать паука! — рассмеялся капитан.— Он нам погоду будет подсказывать.
Не трогать так не трогать. Да и веселей с ним: свой, таёжный!
Так он и прижился. Как только начнёт паутинку сматывать, все шумят:
— Задраить иллюминаторы: паук сматывается!
А если будет тихо и ясно, то развесит свою сеть и бегает по ней из стороны в сторону, словно драит, чистоту наводит, чтоб не ругали. Пароход-то у нас чистый.
И команде это понравилось. Один ему муравьиное яичко из коры выковырнет. Другой мошку выловит.
А пришли в Японию — исчез паучок. И все про него забыли. Да и где тут помнить! Шумят над головой громадные краны, поднимают брёвна, бегают по трапам в жёлтых касках японские грузчики, кричит на причале паровоз, лязгают вагоны...
Но вот повернули мы обратно и сразу его вспомнили. Кто-то пожалел:
— Наверное, подцепили нашего морячка бревном, унесли.
Капитан вслух подумал:
— А может, спрятался? Боялся, чтоб в Японии не оставили? Так зачем нам его оставлять!
Паучишка словно этого только и ждал. Хоть забился далеко, а всё, наверное, слышал. Выбрался тут же наверх, подвесил свою пряжу в знакомом углу и давай бегать из стороны в сторону.
Мы работаем, порядок наводим, и он у себя чистит, как матрос, старается. А как же? Домой идём.

Электронный каталог Централизованная библиотечная система г. Ижевска Телефон доверия Культура. Гранты России